Вадим Авва

Паром, Москва, погоня. Глава XXVII

«Замечательный день сегодня – то ли чаю пойти выпить, то ли повеситься»

А.П. Чехов

Машинное отделение парома исправно гудело, они, примостившись в кузове грузового трейлера, спали в пропорции пятьдесят на пятьдесят. Спал, конечно, Максим. Местный матрос, судя по виду – таец, от щедрот снабдил их двумя порциями судовой каши, и мальчик довольным котёнком, быстро пригревшись, заснул.

Антон думал, что Юркино изобретение круче атомной бомбы. И непонятно – как было возможно совершить такое одному, практически в кустарных условиях? Судьбы гениев непостижимы, а доля – почти всегда не завидна. И что делать с этой портативной фабрикой смерти? Уничтожить? Выбросить за борт? Соблазнительно. А что дальше? Как защитить себя, Максима, его бабушку, нацию, наконец, от звенящего абсурда мира? Как остановить бешеную гонку насилия и праздник безнаказанности? Поможет ли это? Передать посольским? Наверняка, посольства России в Европе закрыты, их деятельность свёрнута. Или охраняются так, что рассчитывать подойти ближе, не говоря о том, чтобы прорваться во внутрь, могут люди наивные или купленные другой стороной. Такое и отношение к ним.

Бедный старик Вышинский: признание – царица доказательств… Дитя! Лопушок-недоумок. Новая формула куда круче и гуманнее: безапелляционность тона обвинения решает всё. А следом – бомбы. Дистанционные войны. Сколько сладости в них. Сколько бабла. И сколько игрушечности. Смертей по телевизору может быть сколько угодно. Смерти на экране не трогают – напротив, только подстёгивают интерес и решимость сражаться до конца.

Пока Антон думал, паром ковылял, у нас появилось время (чёрт, забываю, что его нет), то есть у нас появилась пауза, чтобы заняться судьбами других героев.

Никогда до сих пор Эдик не летал на вертолёте над Москвой. И не рассчитывал. Не думал. Красив сверху Кремль, прекрасны витые купола Блаженного. Блестело, переливаясь драгоценным ожерельем на солнце, тело реки. Это для него пилот сделал небольшой круг, чтобы стремительно приземлиться в знаменитой группе зданий на Фрунзенской набережной.

Консультант снова чувствовал азарт. Запах крови. Не злость – радость. Теперь он точно знал: программа работает замечательно. Во-вторых… А не слишком ли часто в этой истории нас увлекает логика, которой, как и всевозможным расчётам, так любит подставлять подножки жизнь?

Ладно, Зане – дура. Опять-таки упустила – как?!! – сумасшедшего учёного. Но как ни крути, Зане – лучшая из местных. Исполнительная, со старанием. И, пойдя против своих правил, Консультант не стал глумиться и ругать за промах.

Напротив, сопоставив факты, Серж пришёл к неоспоримому, казалось, выводу: Юрий овладел искусством трансформации отдельно от своей программы. И этот факт тоже вдохновлял, ибо возможности открывал – безграничные. Дальше – проще.

Конечно, ему прислали фотографии всех пассажиров, всех паромов. Понятно, что там не было портретов беглецов. Однако пока в порту отсутствовал контроль, проникнуть внутрь и просочиться на любой корабль не представляло сложности даже для ослов, столь богато населявших эти берега: Куркадземе – по буквам прочёл Консультант на карте.

Меж тем, в порт зашло только одно судно, и вышел один паром. А значит, встреча в Любеке будет тёплой и дружественной. Серж решил исключить случайности. В море болтало, паром не был приспособлен для того, чтобы на него садилось воздушное судно.

Напоследок (а Серж надеялся, что никогда не вернётся в унылые пенаты) он заглянул к месье Джейсону Годрику и доходчиво объяснил моряку: нельзя, батенька, ох, нельзя в угоду своему позерству снимать охрану со стратегически важных объектов! То есть совершать недопустимое, о чём знает курсант первого курса любого, даже самого задрипанного военного вуза. Это есть нехорошо. Пить – тоже нехорошо. Особенно много. Но что есть Руси веселие? Пити.

Порой Консультант не мог контролировать своё сознание, особенно в момент схватки или нанесения кому-то побоев. И первое, в его случае, почти всегда переходило во второе. Уж так он был устроен. Мысли весьма странными воробьями вскакивали в голову и выскакивали из нее. Как кого, а Сержа насилие успокаивало не хуже, чем маршала Франции барона Жиль де Ре, известного как Синяя Борода. Когда наш барон, в душе уже умиротворённый, покидал каюту флотоводца Джейсона Годрика, у последнего в наличии имелось две новости. Хорошая – нотсап работал. Плохая – делать селфи парню со сломанной челюстью было не с руки.

— Вы абсолютно уверены, что схема работает? – спросил не Эдика, а профессора молчаливый человек в штатском. Он белой вороной выделялся в мундирной среде, столь характерной для Министерства обороны.

— Расчёты говорят именно об этом. Но, конечно, нужно проверить. Мы могли бы на основе ПК-273 Мeduza в течение часа поставить эксперимент. Чтобы быть уверенным абсолютно, неплохо бы иметь серьёзный и серьёзно защищённый объект для атаки. И, по совести говоря, я бы предпочёл атаковать не гражданский объект. Если мы приведём в негодность один из резервных пунктов управления нашими Вооружёнными силами – это и будет единственным ответом на вопрос: удастся ли справиться с угрозой в течение двадцати четырёх часов и сберечь при этом миллионы жизней. Как у нас, так и за рубежом.

— С ума сошли? – твёрдо возразил генерал. – Пункт управления?! Думаете, они растут, как грибы после дождя: один срезал – два следом? Уничтожение одного пункта – это падение общей обороноспособности на десять-пятнадцать процентов. Вы предлагаете это совершить в ситуации, когда на наших границах сосредоточено порядка шестидесяти, семидесяти процентов общей мировой военной мощи, при том, что у нас – процентов 15. И нужно выстоять. А полыхнёт со дня на день. Я уже не говорю о материальном ущербе.

— Всё так, милейший, но поймите и Вы, голубчик, – твёрдо согласился профессор (а про себя подумал: тянет сегодня на старорежимный слог, как беременную на огурцы). – Мы же не детские песочницы собрались выводить из строя, так? Защитные системы командных пунктов эшелонированы. И если получится вывести из строя наш, то вероятность того, что в момент атаки не выстоит и их – велика, понимаете?

Времени построить макет в натуральную величину, как Вы справедливо заметили, у нас нет. На самом деле у нас нет времени и на этот разговор, однако его избежать мы не можем.

Если наша теория и расчёты не верны, пункт останется невредимым. Но причин для радости, в этом случае, у Вас будет с гулькин клюв, батенька. Или нос? Забываю родную речь… Ибо в случае провала соотношение сил куда хуже Вами упомянутого. Думаю, 1 к 10 – не в нашу пользу. А в среднесрочной перспективе это 1 к 20. Что скажете?

Генерал молчал. «Блядь, хорошо, что ещё «парируйте» не выдал в конце спича», – про себя подумал военный.

Эдик следил за беседой с жадностью театрала, чудом и случаем проникшего в партер на главную премьеру года.

Нет, он не вправе. Пока не вправе. «Уничтожить компьютер и программу можно лишь в самом последнем, крайнем случае. Эта Юркина штука способна если не изменить ход войны, то внести существенные изменения в расклад сил. Сейчас убивать Spiridona нельзя.» — Антон бережно погладил старый комп.

Вспомнил, как красиво исчезло здание КПП порта, и пошёл к тайцу договариваться о том, как они с Максимом сойдут на берег.

Паром причаливал к Любеку ранним утром. Стоял тихий, радостный день. В такие дни уходящее лето нащупывает осень острой росой, лёгким туманом, зябкой свежестью. Люди, нанятые Сержем, без шума и пыли заменили сотрудников порта. Он сам мирно сидел на скамеечке рядом, радуясь долгожданной встрече. Паром причалил, неспешно вывалил на пирс железный язык и, попыхтев двигателем, застыл. Дальнобои медленно выезжали из чрева, а расторопные военные отгоняли машины, одну за одной, на специальную стоянку, поодаль от причала. Потом команда Сержа поднялась на борт. С собаками.

Через полчаса, когда выяснилось, что к борту привязан и не поднят канат, Консультант понял – парочки нет. Этот русский литератор из Сангеле порядком извёл его.

Секрет крылся вот в чём. Покинув море, паром довольно долго идёт к городу по узкому каналу, минуя шлюзы. Спрятав одежду в герметичный пластиковый мешок, сначала Максим, а потом Антон спустились по длинному канату, сброшенному добрым тайцем в прохладную немецкую воду. Тут можно было в который раз похвалить себя за то, что через футбол и дзюдо Антон таки привёл сына в плавание.

Вдоль канала, до самого Любека, шли городки, городки, городки… Старая и сытая Европа мирно грелась в лучах последнего солнца лета. И, казалось, ей нет дела ни до кого. Пусть там, на далёкой окраине, идут политические шоу, брызгают слюной и кипят страсти. А мы пока в булочной старой Берты можем позволить себе купить свежий хлеб и кружку ароматного кофе с молоком…

Господи, да какое нам дело до них? В конце концов, радио можно выключить, телевизор выкинуть, читать то, что любишь, а не дешёвые газетёнки, слушать Иоганна Баха и Йоганса Шнауса, бургомистра Божьей и избирателей волею уже двадцать пять лет, и следить за чистотой улиц. Чистота улиц – с неё начинается всё: порядок, покой, достаток, мир.

Словом, Европа была ещё богата, неповоротлива и разлагалась не спеша, назло нищим прочего мира. А эти плакаты, призывающие русских явиться на какие-то пункты для добровольного интернирования, – пусть повисят. Придёт Рождество, и плакаты снимут. В крайнем случае, украсят гирляндами. Ибо откуда здесь, в Германии, русские? Да и сколько их? Уж лучше бы власти занялись турками, честное бюргерское.

Антон с удовольствием попил кофе у старой Берты, в уютной булочной на окраине Любека. И Максимка попил. Свой любимый латте макиато. И брецель был свеж. И салат картофелен хорош, невзирая на мерзкий, из местных, майонез. В кафе было тепло, покойно, пахло сдобой, и можно выдохнуть. Казалось, челюсти догоняющих псов чуть разжались, а гвалт погони стих.

Антон с Максимом подождали ещё немножко, пока старушка, приехавшая в булочную на свой обычный субботне-утренний бранч, не забыла в безумно чистеньком, аккуратном, нежно-фиолетовом, правда, тоже стареньком, «Мерседесе» ключ в замке зажигания. И вот пока фрау Бергольцен (жаль, нам так и не доведётся познакомиться с ней, а дама-то ещё ого-го!), не торопясь, пьёт кофе с подружками… Для тех, кто не в курсе: в Европе дороги пока таковы, что десять часов – это 1300-1500 километров. Для Антона с Максимом это было 1500 километров в сторону Лесбоа, или как там правильно пишется на дорожных указателях название Лиссабона?

следующаяпредыдущая

Добавить комментарий

comments