Вадим Авва

Длинная ночь. Глава XXII

long_night

«Ночь – это не то, что видят глаза, потому что и ночью сияют звёзды; ночь – это то, что наступает внутри за миг до рассвета. Скажи: а рассвет реален? Кто знает, мой мальчик, кто знаетКуры, поселившиеся в саду, не дают петь петухам, а без них… Рассвет в нашей стране совершенно глухой. Он может не услышать и не прийти» Древняя сказка.

Невесомый прежде, Юра наливался тяжестью. Вес вползал или втекал в него потоками злого свинца. Неподъёмный. Крылья или то, что было ими, исчезли, даже мысли в голове превратились в самые медленные жернова Вселенной. Юра знал всё или не всё, но он не хотел знать большего. Свет уходил, тело превращалось в камень.

Гульбакар спросил:

— Тот человек, который гнался за тобой, что знаешь о нём?

И Юра молчал, не понимая, что вопрос обращён к нему. И Гульбакар тоже молчал. Сколько времени прошло? Время неважно. Времени нет. Есть страх трансформаций, боязнь изменений, фобия развития. Всех пугает иллюзия, что память стирается при переходе из тела человека в птицу, ворона. Из ворона – в камень или лису. Страх перемен. Иллюзорен ли? Страх ли он? Но ответ неважен.

— Кто ты? – спросил Юра

— Я – Свет, – отвечал Гульбакар.

— Тогда почему ты – камень?

— Тебя же не удивляет то, что камень и ты. Не так ли?

— Я не думал об этом. Быть камнем – не мой выбор.

— И вот ты – камень. Вот твоя свобода воли. Дар, совершенно ненужный таким, как ты, ибо вы не способны предвидеть последствия самых невинных поступков.

— Ты говоришь правду?

— Конечно. Представь: на землю падает свет. Свет пробуждает жизнь. Из земли появляется росток. Он растёт и стремительно превращается в большое дерево. Он не помнит себя семенем. Не знает, что должны делать семена. Хорошо это или плохо, но большое дерево бросает на землю тень. Тень – это зло, не так ли?

— Не так.

— Тогда прими тень в себе. Прими вес в себе. Ты вырос и больше не способен летать.

Юра не любил философию. Всё это – костанедовское говно. Юра любил математику. Там было просто: из пункта А в пункт Б. Ключевой момент – из пункта А. Где пункт А и пункт Б? Свет покинул его. Совсем ушёл. Юра стал камнем. Жернова в голове остановились.

— Ты говоришь правду?

— Конечно, – отвечал Гульбакар.

Правду? О чём? Что такое SPIRIDON SANCTUS? Кто такой Антон? И… Он лежал, пока в голову (трудно даже сказать – была ли у Юры в тот момент голова, и что ею было), пока внутрь него змейкой не проскользнула мысль. Она была странной.

Земная песнь Гульбакара.

Уильям Теннесси, перевод с ненаписанного…

Мы грозили голодом сытым,

они смеялись, не зная цену проклятьям,

мы грозили сытостью голодным,

они пели

и славили голод,

мы хотели запретить детей,

но их ещё не было.

Все рождались из глины

и славили павших,

а дней вчерашних

ещё не придумали,

и все были живы,

просто так,

без наживы,

ах, как все были живы,

миллионы лет до Куросавы,

миллиарды – до Хиросимы…

Дух человека был молод,

помнил запахи рая,

мир заполнили жаждущие,

ищущие были опаснее,

всё прошло,

быстро ли,

медленно ли,

всё прошло.

— Ура! – кричат прежним героям

и живут прошлым,

готовятся к старым битвам,

празднуют древние победы,

дают обеты,

пьют яды,

хоть им и не надо,

но по инерции и не со зла

продадут, не от ненависти – за понюшку табака…

Ещё в чести сестерции,

вкладывать их в трапеции,

в пирамиды не виртуальные,

дела воровские.

Боли реальные,

прежние раны у граждан болят,

и все повторяют:

новое – ад,

нам нужно прошлое,

где все – герои,

и пережит страх,

где каждый устроен,

и каждый – первый,

а каждый второй – Мономах,

где нет массовки,

вакантна главная роль,

новых пьес, умоляем, не надо!

Прошлое – наш пароль…

Рабы играют в неведомое,

их не жалко,

детей их не жалко,

никого не жалко:

знакомых,

незнакомых –

всем умирать,

скоро некого в праздники к обедам звать,

но это пока секрет,

секрету – тысячи или восемь лет.

Испытанные обиды,

совершённые предательства,

завершённые измены –

совершенны,

обжигают лишь новые виды

растений,

обиды,

и из окна.

Они чужеродны,

враждебны,

как космос,

в котором глаза выкалывали звёздам,

чтоб не было больше мечт,

и слёзы, и головы,

головы с плеч.

Нет большего страха,

чем новое,

нет слов описать его,

и цель – жить в затмении,

в непреложном затмении,

непреложно знамение, по которому

невозможен закон.

Так живут поколения –

люди и прочие дачники,

неудачники

металлом отчеканенные,

кевларовые,

непрочные,

души гибкие,

одиночные,

одноразовые,

финалы однообразные,

вечные.

Всё предсказано

бесконечностью:

утренний кофе,

пыль старых ковров

и статуэтки мёртвых богов,

герань на окне

и щели в стене,

целуем себя всегда и везде…

Я думаю, Господи,

как же не ново

то, что опять взято за основу,

как не ново,

как всё же не ново,

что не сносить нам этого слова.

Заверните мне габардиновое пальто,

в нём я не человек, в нём я – никто,

поступь в пальто тяжёла,

мне невесело,

пионеры стреляют в воздух –

она повесилась.

Сорви же с неё на счастье подковы,

ори, пока не слышит никто:

мы – готовы,

на всё готовы,

пусть скорее несут новое

непрожаренным,

мы готовы,

и сердца наши новым ошпарены!

Палка – простой предмет. На неё можно опереться или сломать о спину соседского мальчика. Можно попытаться сбить на лету птицу или перекинуть её через ручей. Неважно – свет или тень, Гульбакар. Важна цель. Для чего ты делаешь что-то. Свобода воли может быть путём к свету или дорогой в тень. Что выбираешь и выбираем сегодня и сейчас ты, я, кто-то?

Разве эта свобода выбора бесконечна? Нет. Когда теряешь право выбора, возвратить Свободу может лишь свет. В этом секрет? И ещё в том, что когда он возвратит её – ты не будешь помнить предыдущий путь, так? И не будешь знать – для чего она тебе, эта Свобода воли, Гульбакар?

И только если ты – SPIRIDON, SPIRIDON SANCTUS, ты помнишь всё. Ты прошёл длинный, очень длинный путь по дороге из пункта А в пункт Б. И скоро придёшь. Что же есть пункт Б? Неважный вопрос, Гульбакар. Ведь когда выходишь из дома и приходишь, к примеру, на пляж, сам пляж не так уж и важен. Важно – зачем ты там? Что делаешь? Память и воля к добру – основа сохранённого знания. Получается, пункт А и пункт Б – рядом. Они – одно и то же. Так?

Гульбакар молчал. И камень Юра стал наливаться изнутри светом, как наливается соком и плотью завязь яблока на дереве. Он испускал свет, формируя луч и поток до тех пор, пока не стал ими. «Ты ещё не веришь?» – коснувшись лежащего у дороги камня, задал вопрос свет.

Камень, или это был Гульбакар, молчал. Он больше не умел говорить. И задача, казалось всем, была решена.

В сумерках Антон с Максимом пересекли дорогу и вошли в Барциемс. Посёлок улиткой втянулся, ушёл в себя. Улицы пусты, маленький магазинчик закрыт, кафе не работает очень давно. Из открытых окон нежно гремела посуда к ужину, и доносились вкусные запахи с задних дворов.

Их не замечал и не заметил никто. Прошли к береговой линии. Там и обнаружилось то, на что надеялся и рассчитывал Антон. Лодка! Их было несколько. Лень, патриархальная тишина и беззаботность. Слава им ныне и присно, и во веки веков, аминь! На одной хозяин беспечно оставил мотор и даже канистры с топливом. Выбранные сети сушились неподалёку.

Оттолкав лодку от берега и пройдя широкую отмель, долго гребли на вёслах. Километра два, три, больше – чтобы только не спугнуть этот чудный закат с его спасительной тишиной, до тех пор, пока их стало не различить в сумеречном мареве. Тогда Антон завёл мотор, и тихим ходом, минуя барциемский маяк, взял курс на Венденбаум.

С одной стороны, старался держаться, чтобы их не заметили с берега. С другой, чтобы не наткнуться, мало ли, на какой-нибудь патрульный катер. Далеко вверху горели звёзды, летели самолёты, наматывали круги спутники. Миру было плевать на этот несправедливый и дурацкий кошмар, который умели устраивать каждый день из своей жизни люди.

— Папа, а куда мы плы… прости, идём?

Антон улыбнулся. Вспомнил, как пару недель назад, ещё в далёкой мирной жизни, долго и путанно объяснял Максиму – почему корабли ходят, а не плавают. Что-то всё-таки осталось.

— В Венденбаум, сынок.

— А что там?

— А там мы сядем на большой корабль, паром и уже совсем по-настоящему и большому пойдём по морю в далёкое путешествие.

— Куда, папа?

Сказать по правде, Антон и сам не знал. Эта идея пришла сама собою. Только что. Она была проста и гениальна, как и всё несложное. На море не будет КПП и засек земессаргов. Погалии с её традиционной «любовью» к русским. Литвы – с ней же. Море – самый безопасный путь. Возможно, у них всё получится.

— Не скажу, сынок. Это сюрприз. Приятный. Ты же любишь дальние страны? Потерпи, скоро узнаешь.

И тогда Максим лёг на брезент, что валялся на дне лодки, растянулся в рост и стал смотреть на звёздное небо – всегда далёкое, манящее и прекрасное. Так и смотрел, пока не заснул. Правда, перед сном он вскочил и вдруг произнёс:

— Знаешь, папа, когда мы вернёмся, я буду ухаживать за Магдой. Хочу, чтобы она стала моей девушкой.

«Началось», – подумал Антон. С чего решил?

— Ведь она спасла мне жизнь.

— Так. Ясно. А она тебе нравится?

-Ну, ничего. Симпатичная… – Максим засмущался

«Симпатичная – это хорошо. А должна быть единственная. Пока открыт только один рецепт счастья – уступать женщине, иначе кровавая сеча. Но для этого женщина должна быть той самой, которой захочется уступать всю жизнь. И как найти её? » – подумал Антон про себя.

Ладно, ухаживай, я не против, – произнёс вслух.

следующаяпредыдущая

Добавить комментарий

comments