Вадим Авва

Бывают дни, когда размочишь мякиш. Часть 2… Глава XXI

«Случается, познакомишься с Дормидонтом Фёдоровичем, горячо заспоришь – глядь, пупочки святы, а у того уж и нос отвалился, и рыло свинотное. А ты всё лаешься, руками машешь, доказываешь. Дурак. За версту видно…»

Что-то из классики.

До настланной, пересекающей болото туристической тропы оставалось немного, и Антон решил рискнуть. Они выбрались и пошли по ней с Максимом, насколько могли быстро. К вечеру вышли к прибрежной линии. Тут рыбацкие посёлки не шли сплошной чередой, как после Дубельта, но встречались. Суббота, вторая половина дня, Барциемс пил. Ну, как пил – отдыхал. Курились дымки бань, коптился утренний улов, и острой тоской приближающейся осени вовсю звенела тишина.

— Что, сынок, устраиваемся поудобнее? Хочешь – поспи.

— Папа, а мы долго здесь сидеть будем?

— Пока не стемнеет.

— А потом – что?

— Не знаю ещё, пока спишь – придумаю.

— А что будет, если нас поймают?

— Во-первых, нас не поймают. Во-вторых, ничего плохого мы с тобой не сделали. Только защищались, понимаешь?

— Я понимаю. Только им всё равно. Вот Наталья Кирилловна в школе меня не любит. И ей всё равно – учил я или нет…

— Не дрейфь, прорвёмся.

— А что такое «не дрейфь»?

— Максим, поражаешь. Тебе скоро почти сорок лет, и ты не знаешь – что такое «дрейфить»?!! Читать нужно больше! А то сидишь и долбишься в свой экран. Сколько можно?!

Отличительной чертой натуры Антона было умение заводиться с пол-оборота, по делу и без. И чертой не самой хорошей.

— Папа, я давно не играл! Позавчера стриг газон, а потом читал. Не помнишь? Ты же сам запретил.

— Не играл? Супер. Глупее точно не стал. Тише. Пригнись.

На дорогу из-за поворота вышла колонна военной техники. Антон насчитал пятьдесят машин. За рулём второй с конца белобрысым чахоточным цыплёнком сидел тощий парень, обсыпанный конопушками, нескладный, с испуганным выражением лица. Его было жалко. Парень не понимал, что происходит, почему он здесь, и потому отчаянно, не к месту, страшно крутил головой по сторонам, которая болталась на тонкой шее и, казалось, отвалится.

«Если шальные мысли или играет в жопе – к чёрту двойные смыслы, иначе сгниёшь в окопе», – залез в голову стишок. Колонна остановилась метрах в двухстах. Бравый военный выскочил из головной машины, махнул флажком. И вояки, следом, высыпали горохом на землю.

— Оправиться, двигатели не глушить! – крикнул он зычным голосом.

Ничего не меняется. Космические технологии, интернет – а ссут всё одно на обочины. И вдруг белобрысый, воровато оглянувшись, рванул в лес. И, наверное, могло срастись, потому что сослуживцы не реагировали. Мало ли – куда? Может, по большому. Но встрял бравый. Он закричал:

— Рядовой Ольшевскис, стоять!!!

Но белобрысый не слушался или не слышал. Дурак. Мог бы остановится, объяснить нужду тупому натовскому прапору, или кто он там – не сидеть же мне с голой жопой у всех на виду. Или придумать что-то другое. Но белобрысый бежал, точнее, почти полз по крутому склону в их, сука, сторону. Ещё сто метров – и ситуация станет критической. Они с Максимом обязательно попадут в поле зрения военных.

Старая, поросшая травой, черничником и низким кустарником дюна охраняла от морских ветров сосновый лес. Веснушчатый карабкался вверх, вырывая руками траву, размахивая ими, как старая мельница. Карабкался, перебирая ногами, словно паук-калека. Выстрелы прозвучали гулко, звонко, торжественно. Антон рефлекторно пригнул голову и вжал Максима лицом в вечно мокрый лесной мох. Сын так испугался, что, слава Богу, не вскрикнул привычно возмущённым баском. Чёрт возьми, как много он слышал за последние дни выстрелов. Больше, чем за предыдущие десять лет.

И потому Антон не видел, как белобрысый, нелепо взмахнув руками, пошатнулся и упал назад. Перевернулся, скатился вниз, зажав в руках в один миг ставшие ненужными пучки травы. Зато видел, как другие взяли сломанное и неловкое тело. Перекинули то, что пять минут назад было живым человеком, за борт. Человеком, которому можно было позвонить, чтобы поздравить с днём рождения, пригласить в кино и даже поругать. А сейчас губы его не двигались, руки висели безжизненными плетьми. Его перекинули. Дооправились. Бравый сам сел за руль осиротевшей машины, и колонна, нервно выплюнув из труб дизельную гарь, двинулась вперёд.

Почему-то хотелось плакать, а лес звенел солнцем и щедро дарил тепло тающего на глазах лета.

следующая предыдущая

Добавить комментарий

comments