Вадим Авва

Бесконечный день и долгие сумерки. Глава XXIV, продолжение

Марта молчала и смотрела на Консультанта с нескрываемым достоинством и презрением. В её голове вертелся только один существенный вопрос: кто сейчас сможет подоить козу? На остальное Марта внимания не обращала и презирала холуев, которые её, старуху, приволокли в Ризгу. Что она может сообщить этому лощёному и лоснящемуся барсуку? Ну, видела русского с мальчиком мельком. Никаких подробностей. Где ходили, о чём говорили, когда увидели почтальона, кто, откуда, как стрелял – всё это она не помнит, ей неинтересно, она старая. В сердце её живут другие песни и миры. Этот она покидает, скоро покинет, и ничего кроме раздражения он не принёс ей. Ей интересно – что будет с козой, которую время доить. Ясно? Бандитов ловите. Почтальона жалко. Дальше что?

Серж взорвался. На интуитивном уровне он, как и все, чувствовал ледяное хамство. Желание поставить каргу на место росло в нём в геометрической прогрессии. Он чувствовал, особенно сейчас, когда на столе лежали показания соседей, что этот, сидевший напротив, характер и сгубил почтальона, доносчика и наушника в сути своей. Но прямо сейчас этого не доказать. А терять время – себе дороже. Не прагматично.

— Заприте старую дуру до утра. Пусть подумает. И если ни в чём не сознается, отпускайте. Пусть местное отделение займётся поисками улик. Уверен, почтальона застрелила злая карга. И пусть её козу волки сожрут. Как? У вас и волков нет? Что за страна? За что ни возьмёшься – ничего нет!!!

После доклада Зане об инспекции КПП и сообщения о пропаже лодки он точно знал – беглецы в Венденбауме. И, если они таки рискнули причалить в городе, искать их следует в районе пристани, в городском парке. Зане будет там через час и сможет возглавить облаву. На хрена она решила потащиться в местную больницу, Серж так и не понял. Ну да ладно. Проверит, нет ли беглецов, заодно и там. Ориентировки в отели, хостелы, местную полицию, охранные компании, штаб Земессардзе – словом, всем-всем-всем посланы.

К девяти вечера город будет основательно програблен, прорежен, процежен, осмотрен, включая притоны и тех, кто сдаёт квартиры. Даже нелегально. Консультант распорядился осмотреть весь жилой фонд. Город небольшой, и задача по силам. В подозрительных квартирах можно вскрыть двери. «Убивайте, Господь распознает своих!» – эту мысль папского легата времён первых альбигойских походов 1209 года Серж разделял всецело. Он обязательно распознает своих. И от краж обережёт. А тех, кого не убережёт, пусть согревает мысль о том, что нагими пришли в мир, нагими его и покинут.

Только сейчас, когда на его глазах застрелили его родичей, соотечественников – буднично, словно надоевших до скучного, равнодушного омерзения бьющихся о стекло мух – Антон понял: это война. Война, которую ждали, которой боялись, в которую не верили – пришла. Буднично, как очередной день на отрывном календаре. И теперь на нём будут меняться числа, дни недели и месяца, а на деле поперёк всех дат будет написано одно слово, одна данность – ВОЙНА.

Неизвестно – сколько это будет длиться и зачем. Неизвестно – когда закончится. А когда закончится, наступит время насыпать холмики памяти и таблички над холмиками заполнять именами ещё вчера дышавших и мечтавших о чём-то людей. Из-за чего? Что в подоплёке? Ведь даже не цинизм, не равнодушие к тем, кто внизу, не страсть к достатку. В подоплёке – презрение. Нам, мне можно. Я – Человек. Они – нет. Планктон, которому дорога одна – пасть кита. Такая простая, понятная логика.

Антон обхватил Максима, прижал к себе. Хоть кто помнит княжну Ярославну, оплакивавшую былинного Игоря? Ведь тот, упрямец, мог и не стоить её горя, а здесь… Здесь всё было иначе…

Знаешь ли, мальчик, а сделать нельзя ничего:

ты отпустил – и шарик в высоком небе.

Давай о насущном, дешёвом вине и хлебе,

шарик тю-тю, и сделать нельзя ничего.

Видишь, как дядя прячет ёлку в чулан?

Полный чудак, у него борода из ваты,

рваная майка, штаны и халат полосатый.

Шарик тю-тю – и сделать нельзя ничего,

сделать нельзя ничего, понимаешь, урод?

Вот тебе правила ясные: ластик лежит в пенале,

беги и стирай на рисунке скорее мечты и дали,

беги и стирай, ведь сделать нельзя ничего.

Это добро, мы храним его в тёмном ларце,

чтобы оно истрепалось как можно меньше,

стаи в округе голодных мужчин и женщин,

стаи вокруг – и сделать нельзя ничего.

Странно играет закат над седой головой,

мчится волшебник по небу за синей птицей,

шарик достал и упал, но весна воротится.

Жалко, что сделать нельзя уже ничего…

В пустой квартире, на втором этаже углового дома напротив порта, Антон достал из рюкзака заветный компьютер. Не волновался. Какое-то время долго сидел перед чёрным экраном. Собирался. Нажал старт. Машина замигала приятными синими огоньками и стала грузиться. Антон машинально повторял всё, что делал в тот день Юра. Картинка действий друга в голове стала ясной, чёткой, не в пример идиотским инструкциям по пользованию утюгами и пароварками. Он надеялся, что света заходящего солнца достаточно для чувствительности камеры, и всё получится. Другого плана и выхода у него не было. У него был Максим.

Сначала Антон навёл камеру на столб с видеонаблюдением. Еnter. Песочные часы перевернулись раз, другой – столб фонаря рассыпался, превратившись в стаю воронов. И никто не заметил. Никто! Да никого и не было. Лишь то ли отвлекла, то ли удивила невидимого охранника и тех убийц с автоматами стая невесть откуда взявшихся птиц и то, что с мониторов исчезла картинка. Удивила ли? Успели ли они удивиться? Заметили ли?

Наступила очередь КПП. Песочные часы на экране всерьёз задумались. И… То чувство – как корова языком. Словно подъехал невидимый кран, аккуратно подцепил крюки к зданию, вылез из кабины машины водитель, подошёл к зевакам, хлопнул по плечу, сделал детское «вон-вон, там лови, гляди, чё деется!» – и, пока «обчество» крутило головой, здание исчезло, как не было.

Сноровистый дворник подмёл асфальт, и паучок, успев оседлать старый, скрюченный в ладью лист, неспешно спланировал в нём, как король, на освободившуюся пустоту. Странная тишина стояла вокруг. Ворон тоже не было. Главная же странность заключалась в том, что исчезновение пусть небольшого, но всё-таки здания выглядело так естественно, что нельзя было ни сказать, ни подумать, что секунду обратно здание было. Оно, чёрт возьми, стояло на земле четырьмя ногами и фундаментом, а ещё внутри сооружения находился человек. И вдруг – пшик – ничего! Полное, совершенное, никого не удивляющее НИ-ЧЕ-ГО! Странно. Как со смертью.

Пока жив, нельзя представить: каково там? А когда умер, то ведь не только прежний мир не заметил тебя, но и ты, в свою очередь, стал к нему полностью равнодушен, чтобы не плели медиумы и прочие шарлатаны.

Мимо бывшего КПП проехала машина, другая. Ни у кого не возникло вопросов. И хрен с ним. Вопросы возникнут. Потом. Но это уже будут не их проблемы. Мощность программы выросла – констатировал Антон. Это хорошо. Спецназовцев Антон сканировать не решился. Могли вычислить, увидеть за окном, застрелить. Spiridon работал впечатляюще, но в сравнении с пулей – неспешно.

Позднее, вечером, в порт вошёл эсминец группировки НАТО «Майк Тайсон-Обама». Двухзвёздный адмирал Джейсон Годрик объявил в городе режим боевой готовности и смотр. Все подразделения были спешно построены на Ратушной площади. Антон видел, как порт организовано покинули группы военных и спецподразделение. И как дальше – бодро, споро – на территорию и с нее стали заезжать-выезжать машины. Убедившись, что контроль отсутствует, они с Максимом вышли из подъезда и пошли. Янке, бригадиру грузчиков, досталась последняя крупная купюра достоинством в двести евро. В тот же вечер грузовой паром Lubek с нашей парочкой на борту, неспешно отчалив, пошёл в Германию.

Здравствуй, светик-семицветик! Сорви ромашку на обочине. Погадай. Любит – не любит, к сердцу прижмёт, к чёрту пошлёт, убьёт-расстреляет или сломает, обнимет, уйдёт – и всё хорошо. Только стань – через левое плечо, лицом к рассвету, лежат на обочине тела: лицо к лицу, нет просвета…

Двухзвёздный адмирал Джейсон Годрик принимал смотр-парад на белом коне. Весь смысл смотра для него заключался в фотосессии. Как назло, мессенджер чёртово порождение Дарка Цукерберга – не работал. Почти сразу навернулся и нотсап. «Ненавижу – через все большие буквы», – думал Джейсон Годрик. Поэтому он и не послал маме селфи, отображающее триумф любимого сына. Это был его Трафальгар. Не меньше. Через час в каюту военного моряка Годрика бодрым и быстрым шагом зашёл Консультант.

следующаяпредыдущая

Добавить комментарий

comments